В трубке на секунду замолкают.

Как бы – в некоторой растерянности.

Встреча-то – да, назначена.

Но и причина неявки – более чем уважительная.

Потом раздается хмыкание.

– Вот поэтому, – голос у Матвея на этот раз почти что мужской, – я и предпочитаю трахаться с мужиками. Они, по крайней мере, не рожают. И что предлагаешь?

– Я? Я ничего, представь себе, не предлагаю. Просто констатирую. А предлагать предлагаю тебе. Как и решать что-то по нашей сегодняшней встрече, в принципе.

– Так-так-так, – Матвей вздыхает, и я почти вижу, как он, забывшись, морщит свой высокий, ухоженный дорогущими кремами и тщательно уберегаемый от всяческих складочек лоб, постукивает остро заточенным кончиком простого черного карандаша по обрезу толстого кожаного ежедневника с золотым тиснением.

Он, кстати, в свое время был отличным пишущим журналистом, пусть и слегка манерным.

Мы с ним когда-то даже вместе работали, еще в «Коммерсанте».

Он – в «Дейли», ну а я – в рекламе, разумеется.

В «Знаке».

У меня тогда только-только ребенок родился от первого брака.

А востоковедением, как и прочими гуманитарными дисциплинами, молодую семью в начале девяностых прокормить было просто нереально.

Как и сейчас, в принципе.

Вот знакомые и пристроили…

А потом он встретил Роберта, Кира и прочую свою голубую пиздобратию.

Вот теперь и пытается доказать всему миру, что слова «журналист» и «пидорас» – фактические синонимы.

Иногда я даже думаю, что он прав.

По крайней мере, – отчасти.

– Ладно, – вздыхает он наконец, – сегодня тогда, увы, точно не получится. Разговор-то тяжелый будет, часом не обойдемся. А у нас сразу вслед за тобой еще одно интересное свидание намечено. Из самого Кремля визитеры собираются.

– А они-то что в вашем притоне забыли? – удивляюсь искренне.